Так, как жили вчера...

История любого дела - это всегда история людей. Наши дела разделяют наши судьбы. Сама по себе жизнь каждого из нас едва ли представляет широкий интерес, не окажись она волей обстоятельств, связанная с жизнью коллектива, в составе которого работаешь. Жанр воспоминаний коварен. Даже очень самокритичный человек испытывает искушение предстать перед читателем более правильным, чем он на самом деле есть, выдать себе больше достоинств и отпустить больше грехов, ибо "работает потаенный инстинкт самосохранения" защиты собственного "Я" и желания оставить о себе добрую память. Надеюсь, что читатель поймет меня правильно: автор вместе с коллегами делал общее дело. Однако все, о чем повествуется ниже, отмечено личным пониманием и отношением.

Пожалуй, по-настоящему я осознал существование Пермского политеха только 1961 году. Сам я закончил Уральский политехнический институт в 1956 году, когда Пермскому горному едва стукнуло три года. В 61-м я работал на Пермском заводе ГШМ. В ту пору у нас был велик брак отливок дисков турбобуров. И к нам на помощь пришли сотрудники кафедры литейного производства ППИ - той кафедры, на которой я тружусь вот уже 26 лет. Тогда я впервые познакомился с основателем кафедры, добрейшим человеком, но умеющим спрашивать за дело, Александром Тихоновичем Еременко, по-юношески романтиком своей специальности Виктором Сергеевичем Мельниковым и исполнителем "до мозга костей" Игорем Кузьмичем Козьминых. Наши научнопрактические отношения сложились удачно. Но для меня в этом главными оказались два обстоятельства: в центральной печати, в журнале " Литейное производство ", появилась моя первая научная публикация, а А.Т.Еременко пригласил меня в целевую аспирантуру. В 63-м году я стал аспирантом. На мое счастье аспирантура состоялась в моей "альма матер" - в УПИ.

Становление вуза проходило при помощи других институтов. Мы знаем многих наших преподавателей, приехавших в Пермь из разных городов страны. В ту пору УПИ имел преподавательский коллектив высоких кондиций - это я могу засвидетельствовать как его "дважды выпускник". И неспроста большая группа наших преподавателей - "выходцы" из УПИ: А.А.Поздеев, С.А.Амирова, В.Ф.Яресько, В.А.Гладковский, Н.М.Постников, Ю.Б.Серебренник, Э.И.Яресько, Г.Л.Колмагоров, В.В.Вольхин, Е.С.Сапиро, А.Н.Юзифович, А.В.Цепков, В.К.Быстраков, М.В.Пальшин и другие.

Годы моей аспирантуры пролетели быстро. В 66-м году я вернулся в Пермь и "с головой" окунулся в преподавательскую работу, одновременно доделывая диссертацию, которую защитил в 68-м году. Потом пошло как бы само собой : ассистент - старший преподаватель - доцент - зав. кафедрой. Моя мечта быть в науке и в вузе стала реальностью и были все предпосылки реализовать ее в "сверхмечту". Но не тут-то было...

Кто-то сочинил легенду, что я, будучи в аспирантуре, якобы активно занимался партийной работой. И вот я в кабинете зам. секретаря парткома Ю.М.Колбенева. Со свойственной ему настойчивостью он начал меня "уговаривать" стать секретарем партбюро механико-технологического факультета. Отказывался я отчаянно - мол, более, чем партгруппоргом кафедры в УПИ я не был /это была правда!/, опыта у меня для такой работы нет... На сей раз меня "спасло" то, что диссертацию я еще не завершил. Но замом секретаря меня избрали, а секретарем согласился стать ровно на год Г.Г.Свалов. Через год, уже после защиты диссертации, секретарем меня все же избрали. Три года моего секретарства были "боевым крещением" на партийной стезе и без сомнения оказали прямое влияние на мою дальнейшую судьбу и деятельность в институте. В 71-м году секретарем партбюро МТФ стал Ю.П.Сирин, а я облегченно вздохнул, но... не успел "прийти в себя", как председатель месткома В.И.Кожевников "попросил" меня поработать в месткоме, куда я был избран, и поручили там мне вести производственную комиссию.

Работа в месткоме началась с интересной проблемы. Некоторое время до той поры соцсоревнование в вузах находилось, по сути, под запретом по простой причине, что мол будут приукрашиваться результаты учебы не только на бумаге, но и на деле. К началу 70-х годов кому-то сверху пришла блистательная мысль: чем вузы хуже заводов и фабрик, пусть и они соревнуются, благо, что соревноваться в них можно во всем, кроме показателей учебы. Какое-же соревнование без объективного подведения его итогов? Системы подведения итогов у нас и не было. Не помню: год - два, а может три у нас победителем в соревновании был неизменно горный факультет. Очевидно, что решение принималось "волевым способом". Эта "несправедливость" сглаживалась ироническим отношением к соревнованию вообще. Мы придумали систему, в которой даже умудрились перевести в численные показатели то, что, казалось, обсчету не поддается. К этой работе были причастны И.А.Шапорев, О.Б.Низамутдинов, Г.И.Пахомов и др. Наши предложения были восприняты с пониманием и началась борьба за "очки". Тут уж приходилось трудиться! За все годы соревнования горняки, случалось, бывали фаворитами, но немного раз. Яростная "борьба", в основном шла между электриками и АД-факультетом. В то время деканы этих факультетов Г.Г.Диркс и В.А.Лалетин, страстно болевшие за успехи и престиж своих коллективов, отчаянно "дрались" за каждый показатель, за каждое очко.

Сейчас соревнования нет. Оно исчезло вместе с социалистическим путем развития. Соцсоревнование и тогда можно было порою критиковать - за начетничество , за формализм... Но вот что интересно: в его итогах, к примеру учитывалось число поданных заявок на изобретения. Сейчас число таких заявок снизилось по сравнению с максимально достигнутым уровнем практически на порядок. Конечно, не только в соревновании дело, но кто скажет, что оно не играло в этом никакой роли? Соревнование мобилизовало на более интенсивную работу от этого была определенная польза.

Наступил 1973 год... Вновь меня вызвали в партком и я оказался один на один с ректором М.Н.Дедюкиным, который без всяких предисловий, - это был его рабочий стиль, - поведал, что меня рекомендуют в секретари парткома. В то время я только-что стал зав. кафедрой, заменив А.Т.Еременко, и прекрасно понимал, какие перспективы передо мной открываются... Я понимал, что секретарь парткома - это не секретарь партбюро: масштабы деятельности и ответственность куда больше! А опыта у меня было немного. М.Н.Дедюкин пообещал мне помочь во всем, что касается "дел кафедральных". Мне оставалось только его поблагодарить, понимая, что означает помощь в одном, когда надо заниматься совсем другим делом. Я осмелился привлечь авторитет А.Т.Еременко для отвода моей кандидатуры. Не помогло!.. И вот я на приеме у первого секретаря Ленинского РК КПСС Л.Л.Вельевой. Умоляю ее: ну, нет у меня такого опыта работы, заниматься я совсем другим хочу... и т.д.. Тоже не помогло! Наконец она спрашивает: " А если вас изберут коммунисты? " Я понял, разговор окончен и решение принято. В таком духе тогда решались кадровые проблемы.

Путь, который мне пришлось пройти до этого - это путь многих моих коллег по работе. Я ничем не выделялся в их ряду и на моем месте вполне мог быть в то время и другой. Но вот так случилось. Среди многих секретарь парткома был всегда на виду - от этого никуда не денешься. Я не без волнений приступил к работе в парткоме в январе 1974 года, не думая тогда, что проработаю секретарем парткома целых семь лет! В моей жизни это целая эпоха. На моей памяти секретарями парткома были Г.С.Кузьмин, М.С.Дьячков, К.В.Гаришин, а после меня - В.И.Гоменюк, А.Н.Русейкин, Б.В.Васильев. Все мы разные люди, но все мы - личности и каждый из нас по-своему внес лепту в историю нашего вуза.

Рассуждения о КПСС стало делом из разряда деликатных. Но "слово из песни не выкинешь". История нашего отечества, великой страны СССР неотъемлема от истории партии, и это НАША история. Все мы из своей эпохи и несем в себе ее славу и ее позор, ее надежды и разочарования. За много лет мы привыкли к "системе", в которой сформировались как личности, а сейчас должны перевернуть все "с головы на ноги" /а может наоборот?/. Многим трудно представить, как это можно сделать.

Что такое "партийная жизнь?" Самое главное, что она была переплетена органически со всей жизнью коллектива института. Чего-то "внутрипартийного", отдельного от общего, если и было. то очень мало.

А что такое "партийная работа"? Трудно однозначно ответить на этот вопрос. Пожалуй, самое основное в ней - это была работа с людьми, постоянне общение с ними. Заниматься приходилось очень и очень многим. Куда можно было пойти со своими заботами, тревогами и даже семейными неурядицами? Как ни странно, в партком! Вот и приходилось иногда часами разговаривать с людьми по самым различным вопросам. Помню, например, как-то пришлось "мирить" молодоженов по инициативе тещи, по просьбе которой и состоялся длинный разговор "всей тройки". И подобных случаев было не мало. Или еще пример. Был у нас преподаватель, который хотел доказать свою правоту в научной разработке. Его взгляды существенно расходились с фундаментальными представлениями о физических процессах и их математической интерпретации. Недовольный таким положением, он зачастил в партком с жалобой на весь академический мир. Как ни старался я корректно убедить его, что решение его проблемы - дело научной общественности, он мне настойчиво доказывал, что все это можно решить в парткоме. Так мы и не нашли с ним общего языка.

Законен вопрос: влияла ли партийная организация на жизнь института? Ответ однозначен: да, влияла! Партком в этом играл ведущую роль. Было несколько направлений этого влияния, но важнейшим из них было решение кадровых вопросов. Ректор всегда выходил на партком при их решении. Впрочем, таков был порядок, не нами установленный, независимо от того, решался вопрос о члене партии или беспартийном. Было и всесилие характеристик, которые утверждались чуть ли ни по каждому поводу - от разрешения на выезд за рубеж по туристической путевке до позволения поступить в аспирантуру. Этот порядок отличался жесткостью - "несвободы" в нем было больше, чем свободы, но зато мы знали тех, с которыми приходилось работать.

Другим направлением деятельности был анализ состояния дел, который осуществлялся путем систематических отчетов партийных и административных функционеров по тем или иным вопросам на партийных собраниях, заседаниях парткома и партбюро партийных организаций /они были на всех факультетах и в других подразделениях института/. Чаще такие отчеты сопровождались критикой и принятием фактов к сведению, реже - оргвыводами /и такое бывало!/, но они всегда помогали знать состояние коллектива, его потребности и нацеленность на дела.

Вопрос для секретаря парткома: с кем работать? - наиважнейший. Несмотря на партийную дисциплину, все-таки было лучше получить предварительное согласие партийца стать членом парткома. При сменности состава парткома, надо было соблюдать преемственность, а это значило: избрали в партком работай в нем несколько лет. Некоторые были искренне рады избранию в партком, другие какое-то время галантно сопротивлялись предложению войти в его состав, третьи - решительно отказывались. Были /и есть!/ такие, которые смотрели на действительность по принципу: "каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны". Если такого удавалось окунуть в суть " системы", внутри которой мы жили и работали, его позиции становились более реалистичными. Впрочем, человека надо воспринимать таким, каков он есть. Одна из сторон искусства руководства - это использование всего положительного потенциала человека для полезности в работе, для достижения цели.

За весь период моего секретарства составы парткомов были работоспособными, не испытавшими внутренних конфликтов. Можно вспомнить многих, кто в парткоме работал инициативно, с пользой и без "хныканья". Среди них Ю.М.Колбенев, Ю.П.Сирин, Ю.А.Черных, Б.С.Баталин, Ю.Г.Грачев, В.И.Петренко, В.М.Анцифиров, Г.М.Толкачев, Б.А.Балашов, Л.П.Чупраков, Д.П.Пастухова, Р.Я.Юнусова и многие другие.

При приходе меня в партком Юрий Михайлович Колбенев был освобожденным замом секретаря, то есть стал моим первым помощником. Он уже имел опыт работы, чего не скажешь обо мне. Он многое знал и умел в партийной работе, и я стал постигать ее глубже не без влияния Юрия Михайловича. Он быстро сходился с людьми, пользовался авторитетом в коллективе, был деловым, очень обязательным никогда не подводившим коллегой. Был немногословен и, по-моему, несколько "человеком в себе". Никогда не делал скоропалительных выводов. Не чуждался брать на себя ответственность даже тогда, когда казалось бы, ее можно переложить на другого. С начальством "ухо держал востро". Как раньше говаривали, он был "партийным человеком", то есть, в первую очередь, профессионалом в той "системе", верным сыном которой он был. Это предопределило его жизнь: вскоре его взяли в горком замом заведующего идеологическим отделом, а затем он стал моим непосредственным начальником, когда его избрали первым секретарем Ленинского РК КПСС. Получилось так, что он "благославлял" меня на партийную работу где-то в 67-м году и провожал меня с партийной работы в 80-м - вот сколько лет мы с ним проработали рука об руку. Последним местом его работы была КПК при ЦК КПСС. Больно во мне отозваласть весть о его безвременной кончине. Это случилось перед событиями, приведшими к развалу КПСС. Не знаю, буду ли я прав, но Юрий Михайлович, будь он жив, по-человечески сильно переживал бы о случившемся с партией, которой он отдал так много своей жизни.

Найти замену Юрию Михайловичу было нелегко. Освобожденный зам секретаря в парткоме был "рабочей лошадкой" /его не без основания называли порою вторым секретарем/. У секретаря парткома уйму времени занимало представительство своей парторганизации на всех этажах партийной иерархии: пленумы от райкома до обкома, множество заседаний по разным поводам, обязательное сидение в президиумах и, наконец, непременное членство в Бюро Ленинского РК.

На пост моего зама был выдвинут Юрий Петрович Сирин. Мы с ним некоторое время работали вместе в партбюро МТФ, - он там тоже был моим замом, - и достаточно хорошо знали друг друга. Он с искренним желанием приступил к своим новым обязанностям. Юрий Петрович - прирожденный оргработник. Все перспективные и текущие планы, организация заседаний парткома и общеинститутских партсобраний, конференций и много другой, порой "рутинной" работы - все это не без активности, инициативы и ответственности Юрия Петровича было у нас, как говорят, на должном уровне. Словом, мне повезло опять: по-моему, мы с Юрием Петровичем не плохо поработали "в одной упряжке". Юрий Петрович - человек деловой. Это показывает его уже многолетняя деятельность на посту директора Института повышения квалификации, в коллективе которого он быстро завоевал авторитет и не уронил его. Мы должны отдать ему должное за тот заметный след, который он оставил в нашем вузе как преподаватель, комсомольский и партийный работник.

В начальный период моей работы в парткоме его было трудно представить без Нины Николаевны Окуловой, много лет проработавшей техническим секретарем парткома. Это был скромнейший человек, труженица, аккуратности которой можно было только позавидовать. При ней порядок в делах парткома был практически идеальным. Я очень сожалел, когда она вдруг решила уйти на другую работу. Потом она долго болела, мужественно перенося свалившиеся на нее невзгоды и ... еще молодой ушла из жизни.

Мы в парткоме стремились к дружной целеустремленной работе с ректоратом, не противопоставляя ему себя. Даже в "верхах" отмечали, что в этом мы действовали удачно. Естественно, мне и моим замам приходилось тесно работать с членами ректората. Бывало тут по-всякому, доходило до "ожесточенных" споров, но мы всегда находили взаимоприемлемые решения и до конфликтов дело не доходило, но работа есть работа! Признаться, у нас было совсем немного "дружбы" с проректором по режиму М.Н.Колясниковым. Руководству же парткома с таким проректором приходилось постоянно контактировать - таковы были требования "системы". Когда пришел на место этого проректора Петр Павлович Симулин, множество вопросов стало решаться быстро и бесконфликтно.Деловые и даже товарищеские отношения сложились у меня с П.П.Симулиным, и я с удовольствием вспоминаю совместную с ним работу в ту пору.

Неизменным членом парткома был ректор М.Н.Дедюкин, который с большим уважением и вниманием относился к парткому, в первую очередь, как к действенному элементу в структуре управления институтом /словом, в духе требования эпохи!/.

Едва ли я смогу что-то добавить особенное к воспоминаниям о Михаиле Николаевиче Дедюкине, - конечно, о нем будет сказано почти у каждого, кто обратится к истории нашего вуза. Мое первое впечатление о нем: кажущаяся суровость и строгость. Но работая с ним рядом много лет, я узнал его доброту и человечность, жажду помочь людям по мере его сил и возможностей. Помню, однажды, узнав о тяжелой травме, полученной студенткой на производственной практике, он сделал все, чтобы ей оказали квалифицированную медицинскую помощь. Вовсе не часто он был строг и тем более беспощаден в оценках людей. Он не брал на себя то, что с успехом могли делать его помощники. Он умел подбирать отвечающих за дело работников. Он ценил дельных людей и часто повторял: " Помогают тем, кто работает!" Он был интересным собеседником, но и умел слушать своего собеседника /ценное качество в руководителе!/. Его можно было убедить, он не стоял на своем, если понимал, что не прав. Если идея захватывала его, он старался ее ухватить. Он просто "болел" новым строительством. Комплекс за Камой - его детище. Ему он уделял ежедневно много времени. Поколения студентов и сотрудников теперь уже ПГТУ по достоинству оценят инициативу профессора М.Н.Дедюкина, вложившего свой огромный труд и свою душу в создание крупнейшего вуза Прикамья.

Но как каждый человек, М.Н.Дедюкин не лишен был слабостей. Он порою излишне доверял людям, и некоторые этим пользовались. Он и им уделял немало времени, вызывая недоумение у своих ближайших коллег. Но надо отдать должное: когда Михаил Николаевич убеждался в несостоятельности этих людей и их идей, он решительно с ними порывал.

В начале 70-х годов была у нас "секретная" лаборатория, руководимая А.Березуцким, который горел желанием выращивать алмазы на подложке мелких природных алмазов. Теоретически, вероятно, эта идея имеет основание, но практически едва ли реализуема. Покров всеобщей секретности, царствовавшей в то время, и богатое финансирование научно-поисковых работ позволили А.Березуцкому не только создать солидную экспериментальную базу, но и "творить чудеса"... Чем только ни занималась его лаборатория: от своего основного предназначения до перспектив лечения онкологических заболеваний. Энергии А.Березуцкому было не занимать, но в то же время ему очень льстило быть "недоступным начальником". Его приказы по лаборатории были своего рода "шедеврами" с грифом "секретно": их пространные преамбулы смахивали на мини-рефераты по марксизму-ленинизму или проекты "великих государственных задач", которые были предначертаны для его лаборатории. Их чтение было занятным делом. А.Березуцкий сам подбирал кадры для лаборатории. Кто только у него ни работал! Его сотрудники не раз были причиной "головной боли" у руководства парткома.

Был случай, который без юмора вспомнить нельзя. Неожиданно у А.Березуцкого появился геолог-поисковик Михеев /имя-отчества не помню/, приехавший из Сибири с идеей найти коренные месторождения алмазов в Пермской области. Он привез с собой два строгих партийных взыскания. За прием его на работу я получил выволочку в райкоме. Прошло какое-то время и вдруг перед очередным съездом КПСС мне позвонил из Москвы инструктор КПК при ЦК: вот есть у вас некий Михеев, он обратился прямо к съезду /!/ с просьбой снять с него партийные взыскания /я об этой просьбе и не слыхивал, обращена она была, как потом выяснилось, с подачи А.Березуцкого/, и мы готовы рассмотреть просьбу, но для этого необходимо срочное личное присутствие Михеева в ЦК. Время в обрез! "Виновника" на месте не оказалось. И вот радость - встречаю А.Березуцкого и объясняю ему ситуацию, а он мне в ответ: " Михеев в экспедиции севернее Красновишерска и уже оконтурил трубку коренного месторождения алмазов". Да я же на днях видел Михеева в институте! Говорю: " Давай, звоним в Москву и объясним, что произошла мировая сенсация, пусть перенесут рассмотрение просьбы Михеева на более поздний срок - выговора подождут, а алмазы важнее". Березуцкий в ответ: " Не будем откладывать поездку Михеева. Я пошлю за ним вертолет." " Тогда, - говорю, - в экспедиции его надо заменить. У тебя есть еще специалисты?" В ответ: " У меня незаменимых людей нет!" И называет мне фамилию своего зама, которого я знаю уж никак не специалистом по поиску алмазов. Ну, как по действующему тогда принципу: куда партия пошлет! Вертолет слетал, Михеев во-время оказался в Москве, но почему-то лишился лишь одного выговора. А "оконтуренная трубка" осталась мечтой. Вот так "весело" порою решались серьезные вопросы.

Вскоре эта лаборатория "приказала долго жить" не без старания М.Н.Дедюкина. И это тоже частичка нашей истории.

Вопрос: был ли у партийной работы КПД? Ответ неоднозначен. В исполнении властных функций этот КПД был высок. Вообще-то, если по большому счету, была тогда всеобъемлющая партийная власть!

Но не надо путать партийную власть "вверху", и ту же власть "на местном уровне", которая была "куда скромнее", хотя и у парткомы были возможности, которыми могли пользоваться при желании или необходимости администрация. Успехи в политической и воспитательной работе были небесспорными. Нередко многое в нашей деятельности базировалось на "дрожании" перед партийной ответственностью и чувстве самосохранения. Время посла августа 91-го показало, что, несмотря на свою многочисленность, партия на нашла в себе сил, способных ее защитить. Это меня не в малой степени поразило и огорчило. Мы в большой степени конформисты - быстро стремимся приспособиться к возникшей жизненной ситуации, "забывая" прошлое. Это кредо большинства. Или это наш удел?

Были и такие, которые осмеливались отклоняться от "генеральной линии партии", старались понять и разъяснить диалектику развития нашего общества. в составе человеческой цивилизации. Но "свое" видение проблем, даже осторожное, вызывало недовольство в "верхах".

Одно время такой мишенью недовольства был З.И.Файнбург - талантливый человек,которому жизнь подарила нелегкую судьбу. За "свои" взгляды его недолюбливали в обкоме. Нередко его выступления, а они, как правило, были неординарными, подвергались небезобидной критике. Я, будучи секретарем парткома, не раз слышал нечто вроде упрека с намеком: вот есть у вас такой Захар Ильич!... Мы нередко вели с ним беседы, которые порою не кончались консенсусом, а на заседаниях парткома, бывало, возникали "острые дискуссии". Захар Ильич не навязывал своего мнения, но своей манерой выражать мысли побуждал собеседников задуматься. Близкое же мое знакомство с "проблемой Файнбурга" началось с интересного случая.

Кажется, был 74-й год. В то время лаборатория социологии, созданная Захаром Ильичом, вела исследования на одном из заводов Рыбинска. Одна из анкет опроса была запущена в коллектив завода. Ее экземпляр попал функционеру Ярославского обкома и она ему не понравилась. Последовал телефонный звонок из Ярославского обкома в Пермский... И вот меня приглашают на беседу. Признаться я растерялся. Попросил дать мне время для подготовки. О социологии я ничего не знал, если не считать, что слышал: она, якобы, из тех "буржуазных" наук, которые у нас не приветствуются. Обратился я к Г.П.Козловой - супруге и сподвижнице Захара Ильича /он тогда сильно болел/ - объяснить мне, что такое социология и в чем "корень зла". Она принесла мне книжку "Социология для всех", которую я не без интереса проштудировал и принялся за изучение анкеты, из-за которой весь сыр-бор и разгорелся. Ничего предосудительного вроде бы в ней не нашел, но обратил внимание на то, что если вычленять отдельные вопросы из цельного, то возникает свой вопрос: почему это меня "допрашивают" даже об интимных сторонах жизни? Может это и не понравилось в Ярославле? Выходит, анкета - дело тонкое, предмет специалиста /впрочем,лучше всего, если профессионализм определяет любое дело!/. Вот с этим минимумом эрудиции и как-то сложившимся своим мнением я и отправился на беседу с зав. идеологическим отделом обкома И.П.Быковой. В беседе принял участие секретарь обкома по идеологии И.Я.Кириенко. Я отстаивал тезис о научности социологии, а значит и право ученого-профессионала на неординарный научный поиск. Был вынесен вердикт: отныне любая анкета, выходящая из недр лаборатории социологии, может быть издана только после ее прочтения в парткоме и с визой его секретаря. Вообще, мягко говоря, не очень корректное решение, но указание есть и я некоторое время его выполнял, а потом перестал. Ну, какой из меня "цензор в социологии"? Не могу дать оценки, на сколько это мое посещение обкома повлияло на будущее, но З.И.Файнбург и его коллеги продолжали работать в избранном ими направлении. И достаточно плодотворно! Защита докторских диссертаций учениками Захара Ильича - М.А.Слюсарянским и В.Н.Стегнием - тому бесспорное подтверждение. Я признателен Г.П.Козловой за вручение мне последнего труда Захара Ильича " Не сотвори себе кумира" с ее дарственной надписью - эта интересная книга вышла уже после кончины ее автора.

Не без инициативы "сверху" в 70-х годах мы начали заниматься нравственным воспитанием с целью формирования активной жизненной позиции. Согласитесь: неплохо звучит! В силу специфики постоянно меняющегося молодежного состава вузовского коллектива проблема воспитания студентов всегда будет стоять остро. Если в те годы мы, казалось, видели пути воспитания и имели для этого средства, то сейчас говорим, порою резко, о необходимости воспитательного воздействия на студентов, но не находим эффективных средств для этого. Обретя "полную свободу", которой якобы не было прежде, мы подходим близко к опасной черте вседозволенности. Но позвольте, разве еще в более далеком прошлом дворянское воспитание не требовало от воспитуемого определенных рамок дозволенного? Хорошо это или плохо? Или тогда тоже не доставало свободы? В нашей воспитательной работе в недалеком прошлом были формализм и зарегулированность, многое превращалось в очередную кампанию. И все же вопрос: что полезное мы не смогли сохранить? Есть смысл обсуждения этой проблемы, ибо мы все-таки должны научиться извлекать уроки из своей истории. Сейчас у нас катастрофически иссякает чувство коллективизма, ответственности перед коллективом, а значит и перед обществом. Создающаяся среда начинает упорно воспитывать индивидуализм. Где оптимум между интересами личности и коллектива? Вопрос ненадуманный!

Одним из самых активных деятелей в идеолого-воспитательном плане был Ю.А.Черных, много лет работавший в парткоме зам. секретаря по идеологии. Был он "колючий" человек, из тех, кто не поступился принципами. Работяга он был отменный! Я помню, как нам пришлось трудиться, готовясь к выставке на ВДНХ в 80-м году. Наше успешное представительство там в значительной степени определено трудом Юрия Алексеевича, который своим примером нас заставлял работать "через не хочу". При его руководстве и авторстве был создан пакет документов, бывших популярными на ВДНХ /и не только там!/, в которых были выработаны принципы комплексного подхода к учебно-воспитательному процессу. Юрий Алексеевич был практически создателем Воспитательного совета, который до последнего времени держался на его упорстве и в котором, убежден, Юрию Алексеевичу нет замены. Последнее время, мне кажется, он переоценил свои возможности, взвалив на себя слишком много и сгорел на работе. Вот эта книга - плод инициативы Юрия Алексеевича и ему память.

Совсем недавно студенческий коллектив был практически целиком комсомольским. Мы в парткоме не упускали из виду работу комитета ВЛКСМ, но уж очень навязчивой опеки избегали. Имея достаточную самостоятельность, комсомольцы делали не мало полезного и интересного. Без них многое в институте не могло бы состояться. Правда была / и есть!/ еще студенческая профсоюзная организация, которая играла не менее активную роль. Но получалось так, что "деловой дружбы" между комитетом ВЛКСМ и студенческим профкомом не получалось. Было между ними какое-то соперничество на уровне конкуренции, которое иногда даже шло на пользу.

Традиционным делом комсомола было "трудовое воспитание" студентов. В то время ни один объект в институте не возводился без активной помощи студентов /даже порою в ущерб учебному процессу/. Много труда вложено студентами в возведение объектов комплекса за Камой. Прекрасным было движение студенческих строительных отрядов, в которых царил дух коллективизма, личной ответственности, самостоятельности.

Большим интересом у студентов пользовалась художественная самодеятельность. Этот интерес подзадоривался многоступенчатым соревнованием между факультетами. "Сливки" самодеятельности, конечно, сосредотачивались в студенческом клубе, где были настоящие лидеры этого дела. Нельзя не вспомнить большого энтузиаста самодеятельности, ее организатора, многолетнего директора студенческого клуба Славу Козловского. При нем было найдено много талантов, и некоторые самодеятельные коллективы выросли, по существу, до уровня профессиональных. Итоги подводились на ежегодной городской " Театральной студенческой весне". Поражал ажиотаж вокруг этого мероприятия. Попробовали бы вы достать билет на заключительный концерт ППИ? А уж о заключительном концерте институтов города и говорить не приходится! Я всегда удивлялся сколько у нас талантливой молодежи. От самодеятельности требовать всеобъемлющего профессионализма - это наивно и несправедливо. По своему качеству даже заключительные концерты были разнолики, но были и номера, которые просто блистали на сцене.

По размаху и качеству самодеятельности, во всяком случае, в 70-х годах /я их знаю "изнутри", пожалуй, лучше всех/ наш институт был на самых первых позициях не только в Перми. Ректорат и партком уделяли самодеятельности не мало внимания. Она была в центре забот М.Н.Дедюкина - он ею просто гордился! В этот период действовал у нас художественный совет, который долго и плодотворно возглавлял проректор И.А.Шапорев. Порою мы слышали вопрос в шутку: кого наш институт готовит - инженеров или артистов? На самом деле, поищите технический вуз, выпускник которого после защиты кандидатской диссертации организовал городской молодежный театр? Я имею в виду Б.Мильграма. Стал директором Пермского драмтеатра А.Пичкалев, а И.Тернавский - профессиональный режиссер. Можно назвать еще ряд выпускников ППИ, связавших свою судьбу с театральными подмостками.

Особой славой пользовался танцевальный ансамбль "Солнечная радуга". Его создателем, руководителем и душой был артист Пермского балета Игорь Алексеевич Шаповалов, нашедший свое второе "Я" в работе с ансамблем - наряду с талантом танцовщика он оказался обладателем таланта постановщика-балетмейстера. Второе "Я" он великолепно сумел обкатать на "Солнечной радуге" и завоевал авторитет до приглашения его быть постановщиком грандиозных шоу на всесоюзном уровне. Все это не в малой степени послужило поводом для присвоения ему звания Народного артиста ССCР.

Все поколения участников ансамбля, уверен, с теплотой вспоминают свой коллектив, его дружбу, трудности и победы, которые им суждено было пережить. Для ансамбля были "солнечные времена". Он завоевал всесоюзное признание, его стали приглашать на мероприятия "государственного значения". Помню, как мы пристально всматривались в экран телевизора, когда впервые "Солнечная радуга" принимала участие в концерте на огромной сцене Кремлевского Дворца Съездов. Затем биография ансамбля стала пополняться зарубежными турне. Вершина его славы - участие во Всемирном фестивале молодежи и студентов в Гаване / 1978 год /. С добрыми пожеланиями удачи провожали мы ребят в далекий путь через Атлантику. Они не подвели свой институт. С превосходным настроением мы встречали их в Перми. Встреча была украшена необычным моментом. На аэродром мы приехали перед грозой. Пока ждали самолет, гроза прошла. И вот яркая радуга перекинулась через аэродром и прямо из-под нее вынырнул ТУ-134 с "Солнечной радугой" на борту. Получилось весьма символично!

Студенческие коллективы художественной самодеятельности редко живут долго. " Солнечная радуга " может похвастаться своим долголетием. И будет жить дальше если в ней сохранятся дух и традиции, заложенные Игорем Шаповаловым.

1985 год - начало перестройки. Ее лозунги и цели вселяли оптимизм. "Система", которая многие годы определяла нашу жизнь, была "на излете". Несколько лет шел поиск путей обновления всей нашей жизни, но он кончился лишь попытками подправления все той же "системы". Это не могло принести добротных результатов. Были необходимы коренные изменения. Плюрализм и гласность - новое в нашем существовании - делали свое дело: мы узнали то, что не могли знать до того, стали обсуждать то, что раньше не обсуждалось /по крайне мере, открыто/. Это влияло на убеждения и позиции многих - они изменялись! Период "брежневского правления" был назван периодом застоя. Но жизнь полна противоречий. Язык не поворачивается дать жизни нашего вуза тех лет эпитет "застойная". Если построить графики ряда наиболее важнейших показателей нашей деятельности, то наверняка их максимальные пики придутся на 70-е годы. И дело, быть может, не столько в том, кто влиял на эти результаты с позиции руководства /все мы не безгрешны и не безошибочны!/, так сложились объективные и субъективные обстоятельства.

Строился комплекс за Камой. Началось его активное освоение. Открывались новые кафедры. Защищалось много кандидатских диссертаций. Появилось солидное число доморощенных докторов наук. Росло число студентов и, как результат, число выпускников... Словом, было движение вперед!

Несмотря на неудачу задуманной перестройки, она все-таки состоялась, но не в том плане в каком она представлялась ее "архитекторам". По моему, развернувшиеся события оказались неожиданными даже для самых проницательных политиков. Уходившую в историю "систему" кое-кто стремился быстро и не безуспешно до конца доконать, в том числе те, кто перелицевался из "партократов" в "демократы". Появилось обольщение приобретением "полной свободы", порой без осознания, что свобода никогда не бывает абсолютной, а всякое демократическое государство начинается с неукоснительного соблюдения законов, в нем действующих. Стала разваливаться партия. Из нее начался массовый исход. Партия теряла свои властные функции и это было одной из причин разрыва с ней некоторых ее членов, как с якобы ненужной организацией. Все это не обошло стороной, естественно, и нашу парторганизацию, наш коллектив.

Трудно судить, сколько их и на сколько они верили или еще верят в идеи социализма, но встает вопрос: почему было стремление у многих вступить в КПСС? От этого факта никуда не уйдешь, ибо так было!

Человек не может отрешиться от той среды, в которой проходит его жизнь. Среда, которая с годами сложилась у нас, не воспринимала разноликости мнений. У наших людей не было выбора, а человек без действия - это немыслимо. КПСС была чуть ли не единственной возможностью для самовыражения. Одни вступали в партию, влекомые инстинктом самосохранения или перспективами карьеры /при "моновыборе" играло роль осознание невозможности иным путем занять место в обществе, достойное реальных способностей человека/. Другие, и таких было тоже не мало по велению души и сердца. Были такие, у которых мотив вступления в партию был суммой этих факторов. Но не могло быть так, чтобы в коллективе, в котором парторганизация не играла бы какой-либо существенной роли, возникло стремление в этой организации пребывать.

В 74-м году в нашей парторганизации нащитывалось около 550 членов - для нашего вузовского коллектива это было сравнительно не много. Желающих же вступить в партию было достаточно. Сформировалась даже своеобразная очередь. Но КПСС провозглашалась партией рабочего класса, а посему были искусственные ограничения в приеме: на одного - двух рабочих принимался один интеллигент. Признаться, я всегда чувствовал внутренний дискомфорт, когда жаждущему вступить в КПСС приходилось отказывать: мол подожди немножко, придет твоя очередь и тогда... Мы в парткоме понимали выгодность и необходимость расширения состава своей парторганизации и убедили райком, что все наши лаборанты - представители рабочего класса. Это сыграло существенную роль в пополнении парторганизации. рядах. Впрочем, стоит заметить, что в партию никто никого не тянул. Мы стали вести разъяснительную работу особенно в среде студентов, которые собирались остаться на службе в институте или рекомендовались в аспирантуру. Впоследствии эта наша работа была подвергнута критике, но я не могу сказать, что было "прямое давление" на этих студентов, если не считать, что любая возникающая ситуация заставляет человека задуматься. Я вижу сейчас сотрудников из числа наших выпускников - право же, мы не часто ошибались, принимая их в партию. Среди них есть по годам молодые доктора наук. А сколько мы членами партии направили на производство выпускников - молодых специалистов, не подводящих свою "альма матер"? К 80-му году численность нашей парторганизации превышала 900 человек.

В тяжелых условиях для партийной организации, сложившихся к 90-му году, группа наших партийцев решила использовать оставшиеся возможности для сохранения парторганизации. И вот так случилось, что осенью 90-го года я вновь стал секретарем парткома. Но это был другой партком и другая работа в нем. Главной стала стабилизация состава парторганизации. У меня появился прекрасный помощник-доброволец Серафима Александровна Шабан, вся жизнь которой была связана с партией. Спасибо ей за труд в эти нелегкие дни! Однако все наши старания не приносили больших успехов. Я часто бывал в райкоме и все более ощущал, что развал партии нарастал, "процесс пошел" и становился необратимым. Честно говоря, верить в это не хотелось. Во мне еще теплились надежды, что партия способна к глубокому внутрипартийному демократическому реформированию. Но я не единственный, который ошибался. КПСС, так много лет обладая, по сути, безграничными властными функциями, не могла найти в себе то, что способствовало бы ее становлению как истинно политической партии в ряду с другими политическими образованиями в быстро изменяющейся стране. Сильно подорвала авторитет партии правда о "сталинщине", которую мы все полнее узнавали. Нарастал экономический кризис - это не способствовало популярности партии. Разрушительные силы брали верх. Созидательных для новых условий, по существу, не оказалось, да и поныне они еще не сформировались в ведущую силу. Пришло время конца КПСС. Можно ли было спасти партию? Теперь, спустя время, понимаешь, что произошедший в ней процесс более объективный, чем субъективный. По сути, надо начинать вновь, с новых позиций и положений, с умения и желания диалектически перерабатывать все, что "выработало человечество" / и вырабатывает постоянно!/, для создания новых политических структур. А они обязательно будут.

История партийной организации ППИ, как, впрочем, и всех других парторганизаций, закончилась в августе 91-го. Сейчас мы живем без партийной организации... и живем! Но это не означает, что в 40-летней истории института ее можно проигнорировать.